x x x
Сомнения Мэри относительно того, может ли женщина зачать при
посредничестве другой женщины на пустынном острове и без какого- либо
технического содействия, привели к тому, что она начала действовать. в
некоем трансе она нанесла визит в становье канка -боно, располагавшееся по
другую сторону кратера, прихватив с собой в качестве переводчицы Акико. И
тут я ловлю себя на воспоминании о моем отце - когда он был еще жив и
прозябал, запятнанный чернилами, в Кохоусе. Он все время надеялся запродать
что-нибудь из сочиненного им киношникам, чтобы ему больше не приходилось
хвататься за случайную работу и мы могли нанять кухарку и уборщицу.
Но, как бы он ни мечтал о сделке с киношниками, ключевые сцены во всех
без исключения его рассказах и книгах были таковы, что ни один режиссер,
пребывающий в здравом уме, не пожелал бы их снимать - во всяком случае, если
бы хотел, чтобы фильм пользовался успехом.
И вот теперь я сам приступаю к ключевой сцене своего повествования,
которую ни за что не включили бы в фильм, рассчитанный на зрительский успех,
миллион лет тому назад. в этой сцене Мэри Хепберн, как загипнотизированная,
глубоко запускает указательный палец своей правой руки в себя, а затем - в
восемнадцатилетнюго девушку - канка-боно, в результате чего той суждено
забеременеть.
Позже на ум Мэри придет шутка по поводу той необдуманной, необъяснимой,
безответственной, совершенно безумной вольности, которую она себе позволила
вытворить с телом не одной, а всех поголовно юных канка-боно. Но, поскольку
с единственным из колонистов, который оценил бы эту шутку,- капитаном - они
больше не разговаривали, она вынуждена была так и оставить ее невысказанной.
Шутка же эта в ее устах прозвучала бы примерно так:
"Если бы мне только пришло в голову у чудить такое в свою бытность
учительницей в илиумской средней школе, я бы сейчас находилась в уютной
женской тюрьме штата Нью-Йорк, а не на этой забытой богом Санта Росалии".
