слово, то  говорит  "дин-дин-дон".  Его тогдашний  ответ был, как  оказалось

позже, лишь ширмой.  Он сказал мне: "Я это  в войну кричал, -- сказал он. --

Когда  артиллерийская  батарея попадала в цель по  моей наводке,  я  кричал:

"Дин-дин-дон! Дин-дин-дон!""

     Спустя  час,  а это было  вечером  накануне  пикника,  он поманил  меня

пальцем в  свою комнату. Он  закрыл за мной  дверь. "Ты действительно хочешь

узнать про "дин-дин-дон?" -- спросил он.

     Мне  вполне  хватило  и  первого объяснения. Вся штука была в  том, что

Траут сам хотел,  чтобы  я услышал остальное. Мой невинный  вопрос  заставил

вспомнить его о страшном детстве в Нортхэмптоне.  Он не мог  успокоиться, не

рассказав мне.

     "Мой отец убил мою  мать,  -- сказал  Килгор Траут,  --  когда мне было

двенадцать лет".

     "Он закопал ее у нас в  подвале,  -- сказал Траут, -- но мне  он сказал

только, что она пропала. Отец сказал, что понятия не имеет, что с ней стало.

Он сказал, как часто поступают женоубийцы, что она, может  быть, отправилась

в гости к родственникам.  Он убил ее  в то  утро, дождавшись, пока  я уйду в

школу.

     В  тот вечер он  приготовил нам двоим ужин. Отец  сказал,  что утром он